?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

...Кто съездил на ролевую игру, переехался, решил написать отчет и !!внезапно!!! через три месяца обнаружил себя перед вордовским документом длиной в 45 (сорок пять) страниц - тот я. У кого слишком много ОБВМ - тот тоже йа.

(По этому поводу огромное спасибо Ханне и Райне за обсуждения и моральную поддержку меня, а то бы йа точно сдулся на полдороге (и Ханне отдельное спасибо за вычитку этого монстра).

...В общем, кому актуально, под катом отчет по мотивам с игры "Свободная Зона". Он очень, очень, очень, очень длинный.



Это было недоразумением, которое очень скоро разрешится.
Люсьен Вейль, владелец и главный редактор городского “Вестника”, оглядывал камеру городской тюрьмы даже с интересом. Здесь он за два года жизни в Шуа не бывал ни разу - в отличие от гения Лелю, который уже успел загреметь в каталажку этой весной, и вовсе не по заданию редакции.
– Э! Э! Я буду жаловаться! Руки убери!
Вопли и цокот каблуков все приближались, пока в камеру втолкнули девицу явно не из высшего общества. Кудряшки блонд, помада красная, боа и декольте - ну разумеется.
– Ой, сказала птичка, округлив глаза; - Ой, месье Вейль, вас что - тоже?
– Меня тоже - что? - спросил Вейль, не забыв добавить в голос раздражения.
...Все он врал. Все он знал - кто, и что, и за что мог попасться по недавнему приказу номер три.


Когда Дюпон прибежал из мэрии и спросил, как там у него с регистрацией, Вейль не сразу понял вопроса. Кончался сентябрь сорокового года, три месяца с капитуляции, четыре - с начала войны. Мы непобедимы, говорит генеральный штаб; войны не будет, говорит генеральный штаб; немцы в Голландии, немцы в Бельгии, немцы у нас, воюем до последнего солдата, говорит генеральный штаб; немцы не войдут в Париж, немцы в Париже, говорит генеральный штаб; столицы и пол-страны у нас нет, армии нет тоже, да и генштаб закончился вместе с ней.
Здесь, на границе с Испанией, войны не было. Мобилизации, демобилизации, беженцы, бюрократия, инфляция - но ни боев, ни бомбежек, и немцы сюда не дошли. Зона Виши. Свободная зона.
Мэрия, присягнув новому правительству и лично маршалу Петену, осталась та же и так же гоняла курьеров в редакцию. Очередной экстренный номер задерживался - мэрии непременно нужно было всунуть в тираж очередное объявление; Дюпон забежал проконтролировать и строго спросил, как там у Вейля с регистрацией.
Вейль посмотрел на приятеля - Анри Дюпон, советник по экономическим вопросам, человек нервный, но вообще неплохой - и про себя подумал, что беднягу совсем ушатала госслужба. Спрашивать у газеты, зарегистрирована ли она - нет, мы для мэрии печатаем подпольно!
Потом он вчитался в приказ номер три.
Вся штука в том, что он не подпадал под приказ номер три.


...Приведенная девица было утихла, но при появлении смугловатого и щуплого Симоне опять начала тараторить:
– Да какая я еврейка! Я Сен-Аман, паспорт мой посмотри! Ты таких евреев видел?
– Обыщи ее, - донеслось из коридора.
– Я тебе щас все покажу, - девица задрала юбку прямо перед носом флика, покачала бедрами в кружевном белье, со щелчком отстегнула одну из подвязок.
– Отставить разврат! - спохватился Симоне, до того наслаждавшийся обыском. - Что ты мне там покажешь? Был бы мужик - это да.
– А то я не знаю, что на меня Лоренша донос написала, - протянула девица жалобно, приткнувшись рядом с Вейлем на деревянной скамье. Роскошный бюст, обвитый явно не греющим боа, был весь в мурашках.
Вейль, поколебавшись, снял пиджак и предложил ей; девица засияла так, будто он был ей давно не виденный родственник:
– Спасибо! Спасибо! Я Констанция Сен-Аман. Из “Черного кота” - ну, вы знаете. - Смутилась и и с чего-то по-мужски подала ему руку. - А я вас знаю. Вы месье Вейль из городской газеты.
Вейль подумал, но руку пожал. Он вдруг увидел, что она не так молода - в уголках светлых глаз собрались тонкие морщины; что комедия обыска не далась ей так уж легко. Воняло грязной тряпкой и застарелым потом; от стен тюрьмы, покрашенных в веселенький голубой цвет, тянуло холодом. Констанса сидела склонив голову, съежившись под его пиджаком.
А ведь я могу отсюда и не выйти, подумал Вейль с тоской. Мера пресечения по приказу номер три - арест. Достаточная доля еврейства - три четверти или половина плюс самоопределение. Половина у него была - по матушке; самоопределения не было никогда. Но кто же не понимает, как легко в полиции могут меняться такие вещи.


...В любом другом городе Франции всем было бы все равно, что у его деда не самые французские имя-фамилия. В любом другом - но он вернулся в этот.
Гулял себе тогда, смотрел по сторонам: умытая и свежая весна, горный воздух, хороший климат. Старый город - приманка для туриста, ратуша в барочных завитушках, двуглавый замок на горе, бульвары, платаны, кафе, пики Пиренеев в перспективе. Новый город - рабочие кварталы, недавно открытый вокзал, военный завод, а значит - приток рабочих рук, рост населения, а значит - тиражи. И мэрия, готовая избавиться от захиревшей муниципальной газетенки. И дедово наследство.
Почти родовое гнездо. Город, где обосновался во Франции и процветал его почтенный дед. Хорошее место для того, чтобы начать новую жизнь.
Вейль и начал.
Сентиментальность - смертный грех для газетчика. Ничего, подумал Вейль с ожесточением. По закону я чист. Я гражданин Франции. Что бы ни было - я смогу расплатиться.


...Полицейский участок. Комиссар Карп объясняет ему с задушевной улыбкой:
– Месье Вейль, вы уже нарушили закон. Но я не стану преследовать вас со всей строгостью. Я даю вам шанс зарегистрироваться сейчас - и наслаждаться всеми преимуществами жизни законопослушного гражданина.
– И что за преимущества?
– Вы отсюда выйдете, - просто говорит ему комиссар. - Будете честно жить и работать. Правда, вам придется передать дела.
– Этьен Карп никуда не спешит. Протягивает ему два листка, отложенные в сторону на заваленном бумагами столе.
Полоса его же газеты с напечатанным приказом номер три (“за нарушение правил регистрации - арест”). Новый приказ, машинописная копия с отчеркнутой строкой: запрещение евреям “руководить периодическими изданиями, исключая научные”.


...Паспортный стол. За дверью побитая жизнью толпа и заскучавший полицейский в карауле, здесь тишина, благоговейность, пыльный французский флаг, портрет Маршала на стене.
– Вы по какому вопросу?
– О подтверждении родословной.
Вейль сидит очень прямо, сцепив руки в замок, чтобы неловким движением не выдать паники.
Франсуа Бибо, начальник паспортного стола, вздыхает и еле заметно кривится.
По-другому бы вести этот разговор: без флика под боком, с конвертом в кармане. Конверт был заготовлен, но не отдан - и сейчас вместе с галстуком лежал в полицейском участке.
Вейль, стараясь не сбиваться, излагает дело: бабушка Роза Кацман, урожденная Эрлих, имя-фамилия немецкие, язык немецкий, свидетельство о рождении выдано в австрийской Галиции на немецком же. Разумеется, арийской расы. А раз так, то и он, Люсьен Вейль, евреем считаться не может и регистрации не подлежит, - если б только вы, мсье Бибо, поспособствовали.
Бибо вздыхает, ворочается в своем кресле, обещает отправить запрос в городской архив, выписывает справку о проведении розыскных мероприятий по родословной, во время коих гражданин Вейль ответственности за отсутствие регистрации не подлежит.
И хорошо, успевает подумать Вейль. Они будут расследовать - а я как раз занесу.


… Опять полицейский участок, толчея, духота, злые патрульные, мелкое жулье, пара явных иностранцев, бедолаги не той национальности - и он, после паспортного стола уже думавший, что может быть свободен. Голоса за дверью громче - там собачатся мэрия и полиция. Вейль, вслушавшись, улыбается.
….Это недопустимо! Вы понимаете, что в городе встала типография, в которой, между прочим, печатаются приказы мэрии и ваши! - Дюпон отчитывает веской начальственной скороговоркой, с каждым заходом повышая громкость.
– Они сами в этом разобраться не могут?
– Не могут, потому что все, кто мог в этом разобраться, арестованы и сидят у вас!
Вейля вводят в кабинет.
Там обнаруживается сам мэр, с тоской глядящий на подчиненные ему госслужбы.
Вейль идет в атаку.
– Господин мэр! Это полицейский произвол! Моих сотрудников и меня обвиняют черт знает в чем. Я прошу вас разобраться в ситуации -
– Господин Вейль обвиняется в том, что утаил свое еврейское происхождение и уклоняется от регистрации, - размеренно поясняет комиссар Карп.
– Месье Вейль, - вступает мэр с должной суровостью, - все мы должны подчиняться приказам Маршала. И вы тоже.
– Я знаю, в чем состоит приказ Маршала, - отбивается Вейль. - Он печатался в моей же типографии. И я под этот приказ не подпадаю. Видите ли, лицо еврейской национальности там определяется как три четверти крови. У меня доказана только четверть. - он протягивает мэру выданную Бибо справку. - А самоопределение себя как еврея противоречит моей вере. Я католик. Так что, - он позволяет себе улыбнуться, - я знаю французские законы, месье Карп. И никогда их не нарушал.
Франсуа Клоарек с высоты своего роста взирает на него с осторожным одобрением.
– В приказе Маршала сказано - три четверти, но если вы католик и у вас только четверть, то полагаю, что полиция не имеет никаких оснований -
– Господин мэр, - комиссар Карп, надвинувшись всей своей внушительной фигурой, говорит угрожающе тихо. - Господин Вейль - или, точнее, господин Кацман - апеллирует к букве закона. Господин мэр, вы прекрасно знаете, какой вред уже нанес городу еврейский капитал. Вы в самом деле собираетесь оставить единственную городскую газету под чужеродным влиянием? А что касается четверти -
По звонку влетает полицейский, протягивает Карпу какую-то справку; тот с улыбкой передает ее мэру.
– “Сведений о Розе Эрлих в городском архиве не обнаружено”. Как видите, вы солгали по поводу вашей крови, господин Вейль. И я могу доказать, что вы солгали и в остальном.
Дверь в приемную остается открыта; караульные и задержанные столпились у двери, глядя внутрь с опасливым интересом. Карп и бровью не ведет.
Как черт из табакерки, является эксперт по семитской расе, остроносая блондиночка в черном немецком мундире; вещает о различиях семитской и арийской расы, своим штангенциргулем измеряя нос, череп, скулы - как куклу туда-сюда двигают за подбородок.


Вейль сидит сжав зубы - в зубы ему, впрочем, тоже заглянули - и молча смотрит, как мэрия капитулирует перед полицией. В свободной зоне Виши - по закону - немецкие армия и полиция не имеют права голоса. Мэр молчит. Зрители смотрят.


Эксперт находит у него все признаки семитской расы и здесь же выписывает заключение. С печатью и ему на подпись - “с результатами экспертизы ознакомлен”.
Подпись выходит кривая.


Вейль еще пытается отбиваться. Язвит. Возмущается. Апеллирует к закону.
...Делает все, что от него хотят. Подписывает бумаги о регистрации. Получает уведомление о том, что у него есть месяц на сдачу дел. Сам предлагает управляющего: “Андре Лелю. Мой заместитель. Корреспондент”.
Мэр давно ретировался, оставив Дюпона досматривать представление; Дюпон одобряет кандидатуру.
- Кузен Андре - истинный француз. Как все мы, уроженцы Шуа, это знаем...


Они продолжают о достоинствах кузена Андре, мгновенно забыв про него.
– Вы со мной все?
– Да, - говорит ему Этьен Карп. - Все. Сдайте дела, живите спокойно, работайте. -
И, перегнувшись через стол, добавляет коротко и веско: - Убирайтесь отсюда. Во Франции не место таким, как вы. Убирайтесь, пока можете - добровольно.


***
В коридоре его окликает тот самый караульный Симоне; в руках у него Вейлев паспорт, кошелек и галстук. Симоне отводит глаза и мнется: ему, Симоне, очень неловко, что так нехорошо вышло. Если что, то он рад помочь. Вы обращайтесь. Поднимает глаза - вид вспотевший и несчастный - и говорит умоляюще:
– Вам в самом деле лучше уехать. Вы же сами видите…
Вейль каменеет.
– Вещи мои можно?
Паспорт, кошелек и галстук возвращены; Вейль выходит из полиции.


...Галстук был завязан не так. Вейль посмотрелся в витрину какой-то лавочки - полуденный свет резал глаза - поправил галстук и пригладил волосы. Отражение глядело твердо и сдержанно, как и положено мужчине. Вейль моргнул, отвернулся и зашагал в общественную уборную напротив. Вошел в полумрак и вонь - пусто, нету никого, - уткнулся лбом в холодную стенку и долго так стоял, глотая слезы.


***
Через час он был у Элен. Звякнул колокольчик на двери аптеки; Элен поднялась ему навстречу.
– Добрый день, милый.
Здесь была белизна, тишина, прохлада - все излечимо, все нестрашно. Он молчал, тянулись секунды, Элен замерла за своей конторкой - кипенно-белый халат фармацевта, волосы убраны, руки белы; словно в замедленной съемке он видел, как на ее лице выцветает насмешливая нежность, как радость сменяется беспокойством, как морщинка прорезается меж безупречных бровей.
Он увидел себя со стороны - пришел в неурочный час, в самом раздерганном виде - и, открыв рот, не сразу справился с голосом:
– Я… Элен, какой бред. Я из полиции. Меня арестовали вчера. И записали евреем.
– А ты еврей? - спросила она недоуменно.
– Нет! По крайней мере - не по закону. Но комиссару Карпу закон не писан. У него этот… эксперт по чистоте расы. - Зубы сводило от воспоминания. - Мне справку выдали. Что я не могу называться французом.
Элен вышла к нему - процокали по кафельному полу каблучки - приобняла, сказала успокаивающе:
– Но они вроде ничего не хотят, кроме регистрации. Неприятно, но мелочь же.
Вейль хотел уже заорать, что записать его в евреи - все равно что в арабы или зулусы; да он родился и вырос и жил во Франции, он был католик, крещен и воспитан в вере; да он еле знал еврейскую часть своей родни -
Слова колом застряли в горле.
– Элен, из-за этой мелочи мне придется продать газету. Видишь ли, евреям запрещено владеть периодическими изданиями.
Тут она поняла.
– Как же?! Это же незаконно. Они не могут так распоряжаться чужой собственностью, - Она решительно развернулась к нему: - Подожди.
Заперла входную дверь, повернув табличку на “закрыто”, закрыла жалюзи, обняла по-другому, шептала на ухо что-то утешающее, все устроится, ну что-то же можно сделать, не может быть все так безнадежно -
Вейль зарылся лицом в темные блестящие волосы, надеясь, что так она не увидит отчаяния. Руки противно потели; шуршал под пальцами синий шелк платья под расстегнутым халатом. Элен ойкнула; разжав объятия, он увидел, что вцепился в нее слишком сильно: на лице проступила боль от объятия - растерянность - жалость. От этого скрутило еще хуже - не надо, у нас все не так! - но большая волна накрыла его, утянула с собой в глубину, и в кораблекрушении только и осталось, что ее голос и ее руки.


Наутро Вейль проснулся первым. Снилась какая-то дрянь: он спешит в редакцию по солнечной улице Деларю, мимо знакомых домов и лавочек, но камень уходит из под ног, в мостовой разверзается пропасть - чернота, пустота, падение. Опять он на той же улице, солнце резче и тени чернее; опять ему нужно дойти до конца, теперь он ступает со страхом, проверяет ногой каждый камень, но улица врасплох уходит из-под ног, чернота - пустота - падение…
Он не сразу решился пошевелиться. Притянул к себе Элен - во сне она сначала уперлась, потом устроилась поудобнее, - и понял, что не хочет отсюда выходить. Ясность, порядок, покой, легкое дыхание, бархат кожи под пальцами, безмятежное во сне лицо античной мраморной красоты, волосы в утреннем солнце…
Он впервые оказался в аптеке когда-то в мае. Хотел купить аспирин, голова болела - так же звякнул колокольчик, Элен поднялась ему навстречу. Потом заглядывал еще и еще и каждый раз выходил без лекарства. В квартирке над аптекой он оказался - как сейчас помнил - десятого июня тридцать восьмого года. Одиннадцатого с утра решил, что хватит уже долгих расчетов - остаться ли в Шуа, вложиться ли в газету. Слишком хорошо все складывалось. Прямо как в сказке. Горы, замок, своенравная принцесса - характер у Элен был еще тот; цветущая весна, сочное лето, праздник мая, праздник на Троицын день, праздник винограда, сплошной праздник, поездки по окрестностям, танцы до ночи, ночи не хуже дней...


Я тут подумала о твоей газете, - голос Элен со сна был так же свеж. - А ты не можешь продать ее для вида - ну, кому-нибудь из друзей? - Приподнялась на локте, оживилась: - Если что, я могла бы вложиться.
– А сколько ты можешь дать?
– Пять, шесть тысяч - спокойно.
Вейль еле удержался от улыбки. Газета и типография стоили минимум двести тысяч. Элен была сторонница равноправия, наперекор буржуазной родне отвоевавшая себе диплом фармацевта и семейное дело, но - что значит детство в обеспеченной семье - не всегда умела считать деньги.
– Мы сделаем не так. - Он провел рукой по гладкому плечу, стряхнул легкую прядь с ключицы, представляя, как округлятся ее глаза, если он подарит ей эту газету. А что? Он был в праве собственника; он мог сделать своей любовнице подарок.
Голова приятно кружилась от поцелуев, но в груди все равно все ныло от вчерашнего.
– Помнишь мои международные обозрения? Если немцы прикажут нашему дорогому Маршалу устроить с евреями то, о чем рассказывают бежавшие эмигранты… - Вейль замялся и свернул тему. - Я не уверен, что тебе будет полезно показываться в моем обществе.
– Что за чушь. С чего мне должно разонравиться твое общество? - Элен подняла брови - будто он сомневался в том, что земля круглая.
Ему стало стыдно, что вчера он явился к ней в таком виде.
– Мне нужно придумать, как лучше сделать дела - а потом я зайду к тебе.
Элен улыбнулась ему с ободряющей нежностью.
Вейль вызывал в памяти эту улыбку, шагая по улицам Шуа, ничуть не изменившимся с вчерашнего; хоть что-то не сошло с ума, хоть что-то было незыблемо, и мостовая на улице не проваливалась под ногами.


***
Вейль влетел в редакцию. Редакция была пуста. Дорогие сотрудники полным составом столпились вокруг линотипа. Линотип возвышался над ними, холоден и молчалив.
– Номер вышел?
– Месье Вейль! - глаза у Жаклин были огромные, на пол-лица. - Вы... Мы были в полиции - нас не пустили - и Эстель арестовали еще -
– Номер не вышел. Линотип барахлит. - сообщил Андре. Очень в духе Андре: коротко, по делу и не решает проблемы.
– Тут заело что-то, - извиняясь сказала Жаклин. - Мы полгорода обегали, искали мастера.
– Вы бы хоть инструкцию оставили, месье Вейль. Или кому звонить, - Консуэло смотрела на него с сочувствием.
Вейль собрался злиться - и понял, что они правы. Выписав новый линотип из Парижа, он в самом деле не озаботился инструкцией. Повел дело так, будто будет здесь вечно, разведет руками любую беду, выпьет шампанского при любом триумфе. Как там, месье Карп - “незаменимых нет”?
– Я посмотрю. В следующий номер что у вас?
Редакция расползлась работать; Вейль снял пиджак, засучил рукава и полез искать поломку. Вот и хорошо, вертелось в голове: вот и пригодится. Интеллектуальные профессии теперь для французов, а ремесло кому угодно, скажем - тебе.
Вейль выдохнул, поморгал, сфокусировал взгляд на рычагах забарахлившей машины. Нельзя отдавать газету. Невозможно. Линотип Мергенталера, машина офсетная новая - обошелся без кредита; типография лучшая в городе; с мэрией все налажено; редакция -


Он спиной чувствовал, что там в его редакции. Андре морщится и трет виски, умудряясь одновременно курить, глушить с похмелья пиво, выцеплять с ленты “Франс-Пресс” нужное для сводки новостей, собирать эту сводку и вышучивать Жаклин. Та примостилась за соседней печатной машинкой, на коллегу и не смотрит - вся в работе, сосредоточена и прекрасна. Консуэло, зарывшись в редактуру, рассеянно крутит ручку радиоприемника с нелегальной лондонской частотой, который она же по просьбе Вейля и достала незадолго до капитуляции. Эстель -
Эстель тоже арестовали. По тому же национальному вопросу.


Это была его газета. Его собственная. О, он не стал великим репортером, как мечтал в юности; скатился в верстальщики, выполз потом в коммерсанты; был достаточно удачлив, чтоб жить хорошо и держаться на плаву; с прибылей копил на свою газету, знал, что накопит к похоронам; вложил сюда все дедово наследство, увидел первые плоды успеха -


Не собирайте сокровищ на земле, - всплыл в голове добрый совет отца Венсана, когда-то читавшего проповедь в их католической гимназии. - Там ржа их ест и воры украдут.


Голова болела, а руки делали. Поломка была проста - заело один из рычагов включения. Нужно было включать линотип, печатать неприлично запоздавший номер; нужно было что-то сказать наконец.
Вейль разогнулся и увидел, что дорогая редакция просочилась в печатный зал и смотрит на него с беспокойством. Было о чем беспокоиться: он платил им неплохие деньги и не орал не по делу.
– Ни у кого здесь нет еврейской бабушки? Дедушки-цыгана? Дяди-коммуниста? Партбилета под подушкой? Чего-нибудь такого, что не нравится нашему нынешнему правительству?
Молчание было ему ответом.
– Я у нас тут оказываюсь еврей. Приказ вы сами видели. Мне придется отдать газету. Так, вот инструкция, если я еще раз где-нибудь задержусь и следующий номер придется верстать -
– Следующий номер придется верстать никому.
Эстель Клеман стояла на пороге, улыбалась, вернувшись из тюрьмы.
Эстель Клеман, дочь его домовладельца, пожелавшая - с согласия папы - попробовать себя в публицистике. То горит на работе, рвется писать о социальной справедливости, то пропадает на танцульках - двадцать два года, ветер в голове. Эстель Клеман, разделившая с ним одно унижение.


Линотип ожил, застучал, задвигался своей стальной махиной. Все работает, в котле уже дымится серебристый сплав, из которого потом отольются строчки; потом строчки соберут в полосу, добавят иллюстрации с абзацами, пошлют в стереотип, приладят матрицы на вал офсетной машины, погонят тираж…

Номер ушел в печать. Больше не хотелось не видеть никого.


В кафе “Гранат”, что на площади Клемансо напротив редакции, в то теплое октябрьское утро не было ни одного свободного столика; на переполненной террасе Вейль не сразу увидел все семейство Клеманов.
Рене Клеман был великолепен. Сидел себе в окружении чад и домочадцев, со спокойным достоинством озирал окрестности - будто никто на свете не смог бы отнять у него это утро, эту площадь, этот городок и этот кофе с коньяком.
Они уселись за тот же столик; Клеман поприветствовал его, чинно кивнув полуседой гривой.
– Вас тоже записали в евреи?
– Да нет. Я сам. - был он в парадной офицерской форме великой войны, при кресте военных заслуг и ветеранской медали. - Комиссар Карп предложил мне развестись. Я предложил ему… - тут Клеман с нежностью глянул на жену, с выражением - на детей и ничего дальше не сказал.
– Все с ума посходили, - подала голос младшая Мирей. - Даже у нас в библиотеке - ну никогда ничего не случается, а тут на мадмуазель Ларивьер написали донос, что она еврейка. Хотя из нас двоих это я.
– Что они к нам прицепились вообще? - пробурчал долговязый подросток Габриэль. - На Натаниэля тоже был донос. Что мы осуждаем маршала Петэна. Да брат полгода как уехал! Еще до войны!
– И как они? - про жизнь в оккупированной зоне ходили самые странные слухи.
Даниэль Клеман замялась, но быстро овладела собой:
– Я даже не знаю. Почта очень плохо ходит.
Эстель, кажется готовая расплакаться, отвернулась к Мирей; теперь младшая сестра обняла старшую за плечи.
По кафе разлилась музыка - хозяйка мадам Моллар выкрутила радио погромче; хрипловатый манящий голос торжественно запел о том, что не нужно жалеть ни о чем, вот совершенно ни о чем.
– Ну что вы, Эстель? ...Эстель? хотите танцевать?
Под бдительным взглядом папы Вейль увел ее танцевать.


***
Радио гремело во всю мощь, песенка о вреде сожалений хорошо легла на старомодный вальс. Эстель танцевала идеально, как маской закрывшись дрожащей, будто плохо приклеенной улыбкой.
– Как вы, Эстель?
– Да так. В полиции отцу наговорили гадостей, как французу не воняет жить с еврейкой. Мсье Бибо предложил записать нас как приемных, - она зажмурилась, - какой позор. Еще измерили меня, как болонку.
– Что, и вас тоже? И что вам нашли? У меня, скажем, нашли семитский наклон ушей. Эстель, как вам мои уши?
Эстель глянула на него, залилась краской и смеялась так долго, что сбилась с такта.
– Месье Вейль, вы в самом деле ничего не подозревали? Несмотря на все мои расспросы у нас за чаем?
– Господи, Эстель, я считал вас настырной французской девицей, которой зачем-то есть дело до моих бабушки с дедом! Теперь все ясно. И вместо работы вы ездили в синагогу, да?
– Я чаще сбегала танцевать джаз. - Она заговорщицки улыбнулась. - Но того первого мая - помните, до войны? Когда вы еще устроили мне разнос - мы в самом деле отмечали Пурим. Я в первый раз готовила одна, без бабушки. Мой праздник - в честь царицы Эстер. Эстель - Эстер. Вы в самом деле не знали, месье Вейль?
– Откуда мне знать? Моя мать крестилась и венчалась как Эдит Вейль… хотя дедушка Самуэль - готов поспорить - называл ее Юдифь. - Никому другому он в этом бы не признался, но Эстель говорила с гордостью, будто имя отверженной расы давало ей и спокойствие, и силу.
– Хорошее имя. Царское. - улыбка вспыхнула и пропала, и он еще раз поразился, как быстро меняется это и юное и взрослое лицо. - Вы в самом деле сын Израиля, месье Вейль. Как и я - его дочь. Не смейтесь, пожалуйста. Чтобы они не делали - это повод для гордости.


И царское имя, и гордость немногим могли помочь. И когда Эстель поймала его в печатном зале, сквозь шум машин прокричала что-то вроде “...не вернусь сегодня” - Вейль не сразу понял, что это было прощание.
Эстель и Мирей Клеман пропали без вести; их отец подал заявление в полицию, как и полагается законопослушному гражданину.
Они сидели в “Гранате” и пили за неуспех розыскных мероприятий. Вейль поглядывал на подернутые грозовой дымкой Пиренеи, на пик Сен-Мартен, еще темный от дождя, на молнии, видимые даже днем в ноябрьской хмари.
За пиком был поросший низким лесом перевал, за перевалом - Испания. В Испании немцев не было.


Они сидели здесь не так давно - здесь, за этим же столом. Мирей, изящная как фарфоровая статуэтка, тонкой рукой обвила плечи сестры - ну куда ей идти через горы; Эстель сложена покрепче, не феечка, а спортсменка, могла бы, кажется, хоть сотню миль пройти на одном упрямстве… повезло им с проводником или нет? Во что превратилась горная тропа после недели дождей? Был ли патруль на границе?
Вейль все поглядывал на Клемана, вспоминая, как был впервые представлен семейству. Хорошая семья, хороший дом, ужин в нарядной и стильной гостиной, тихая светловолосая Даниэль Клеман с мелким Эли на руках, смешливая Мирей, упрямица Эстель, близнецы, дичившиеся гостя...
– Габриэль отказался, - устало сказал Клеман. - Все ждет брата. А от них никаких вестей.
– А вы?
Клеман только пожал плечами, окинул взглядом серый без солнца городок, грозовые горы под равнодушным небом. - А я здесь.

***
Продолжение здесь

Comments

( 2 comments — Leave a comment )
lubelia
Jul. 5th, 2018 07:24 am (UTC)
Слушай, а можешь сделать доброе дело? В кинь мне его в почту вордом? А то я в поездке с одним телефоном, неудобно через браузер, а файлом нормально.
Ыыыы....
istarni
Jul. 5th, 2018 09:40 am (UTC)
Отправила:)
Но считаю своим долгом предупредить, что история не только длинна, но и, как ты можешь догадаться, печальна, и конец, о котором ты все знаешь, тоже нерадостен)
( 2 comments — Leave a comment )