?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

***
Месяц, назначенный на избавление от своей собственности, истекал по капле.
Вейль раздавал задания, утверждал материалы, писал передовицы, теперь уж без подписи; орал на дорогую редакцию, к ночи падал с ног - и не мог придумать ничего дельного. До того всегда удавалось обезопасить свои деньги - кризис, не кризис, инфляция, стачки, запреты, смены президентов и правительств - а теперь голова бастовала.

Продать газету любому, кто даст подороже. Продать мэрии обратно, пусть берут его на работу консультантом. Переписать на Элен и вовсе не отдавать штурвала. Нельзя, можно сильно подставить Элен. Продать дорогой редакции в кредит, пусть выплачивают с прибыли. Нельзя, сделка не пройдет. Ни один из вариантов не гарантировал ничего - ни сохранности капиталов, ни места работы, ни самого дела.

Погода была под стать мрачным мыслям: все тянулись дожди, из окна в промозглой мороси было еле видно крыльцо - там стояла Консуэло, дымила, болтала с кем-то из знакомых. Вейль присмотрелся: кажется, из заводских. У Консуэло были очень интересные друзья.

Его бесцеремонно ткнули в плечо.
– Посмотри, я тут собрал кое-что. - Андре протянул ему помятую рукопись.
Вейль вчитался: не материал - конфетка. Собрать сводку того, чем осчастливило их новое правительство - крепит семейные устои, блюдет нравственность молодежи, поддержало сельское хозяйство и виноделам тоже помогло; потом взять комментарии у мэрии, военного завода и всех основных городских предприятий - как именно улучшила их жизнь национальная революция и указы о преимуществе французов; сюда еще подходящий заголовок, и статья выразит все, что думает дорогая редакция о последних новостях.
– Эк ты их отметелил. Думаешь, пройдет цензуру?
– Пройдет. - отмахнулся Андре. - К чему им цепляться? Тут одни восторги.
– А тебе все играть с огнем. Неохота поостеречься?
– Если не будем говорить правду - зачем мы тогда вообще?
Охрипший голос прозвучал неожиданно твердо и странно не вязался с видом. Вид у Андре был, как обычно, не очень: глаза красные, лицо землистое после бессонной ночи.

… Андре Лелю, его гениальный, свободолюбивый, неудачливый друг. В последнюю войну записался добровольцем, не успел доехать до военных действий - Франция капитулировала раньше. Был в Испании, мотался по всем бедствиям Европы, все стремился рассказать миру никому особо не нужную правду - смотрите, как выглядит голод и полурабский труд, расстрел демонстраций, гражданская война, авианалет, бомбежки; пытался покорить столицу и не смог, чуть не спился, вернулся домой -
В редакцию газеты, которая давеча напечатала приказ о регистрации евреев на первой полосе. Тоже в некотором смысле правда.

- Помнишь, ты говорил, что хочешь свою газету?
- И? - Андре поглядел на него в упор, отказываясь понимать с полуслова.
- Я рекомендовал тебя управляющим. Ты, в конце концов, местный. Не хочу отдавать редакцию чужим.
- Так сбываются мечты. - Андре скривился в усмешке; побитый жизнью профиль еще сильнее обрюзг.
- Ты возьмешь меня на работу?
Андре чертыхнулся и прошипел что-то невнятное, вроде “для нас ты и останешься владельцем”.
- Не для мэрии.
- Чертов закон.
- Чертов закон. - согласился Вейль. - Возьмешься?
- Да. - Андре закашлялся. - Я помогу, чем смогу… Ты мне помог, когда я вернулся из Парижа…

Пикнула, ожила нелегальная лондонская волна; сквозь шум и треск помех глубокий и звучный голос генерала де Голля пробивался к французам, говоря им о том, что Франция не сдалась, Франция будет сражаться, ждите - нас обязательно освободят.
После войны генерал де Голль, как известно, тактически отступил и сейчас говорил из Лондона. Это несколько мешало убедительности аргументов.

Андре не хотел отказываться даже от такой надежды. Андре выдохнул глухо и зло:
- Немцы когда-нибудь подавятся. Не могут не подавиться.
- А пока не подавились - не лезь на рожон. Пожалуйста.

***
Наконец пришли в мэрию визировать сделку. Андре, которому предстояло быть французским управляющим, был трезв, мрачен и свежевыбрит; Элен поглядывала на него с невозмутимым любопытством. По обговоренному плану она получала тридцать процентов на паях - нипочему, потому что Вейль хотел сделать ей подарок; никогда он не делал ей таких дорогих подарков и не сделает в обозримом будущем.

В кабинете было и холодно, и душно. С нотариусом о чем-то совещался Дюпон; нотариус выслушал их дело и затряс головой.
– Позвольте, по постановлению от 20 ноября газета уже передана обратно под управление муниципалитета. Национальный управляющий - месье Лелю, француз…
– Все по закону, месье Вейль. - вставил Дюпон строго. - Управляющий - по вашей рекомендации. Здесь распишитесь, пожалуйста. Андре! - Андре, распишись.
Дюпон протягивал своему кузену и по совместительству новому главному редактору перо. Тот застыл как каменный и пера не брал.
Вейль промолчал; Элен не молчала:
– Как… как вы можете просто так отбирать частную собственность? Это беззаконие! Это же..коммунизм какой-то!
– Это революция, мадмуазель Атена. - Сам мэр почтил их своим присутствием. - Национальная революция. Возвращение национального достоинства Франции.

Вейль подписал уведомление об изъятии, оставил господ расово чистых французов самим разбираться с поздравлениями. Улица кружилась вокруг них, огромная, серая, пустая. Элен крепко сжала его руки:
– Милый, это ужасно. Просто ужасно. Но это ничего не меняет. Пойдем, тебе нужно развеяться.
– Да, - сказал Вейль, пытаясь - скулы сводило - сохранить выражение лица. - У меня будет много возможностей развеяться. Меньше работы. Больше свободного времени… Вопрос в том, захочешь ли ты видеться со мной.
– Ты дурак, - Элен улыбнулась ему бережно и нежно. - Видишь ли, милый, мне все равно, кто ты. Француз ты, еврей, владелец газеты или нет; сейчас я хочу прогуляться с тобой и только с тобой. Подари мне эту прогулку, м? - Она говорила очень быстро, поглядывая на него с беспокойством и жалостью; глаза под тенью густых ресниц казались почти черными, морщинка на лбу углубилась.
У Вейля зубы заныли от этого взгляда. Не так она смотрела до него до войны.

Они гуляли по городу, что-то пили, даже где-то танцевали; они вошли в ее квартиру над аптекой. Элен закрыла дверь и развернулась к нему, сбросила с ног туфли; он скинул пиджак и расстегивал рубашку, но в голове все билось одно: “А мне не все равно, кто я”.

***

Андре взял его на работу. Не корреспондентом - верстальщиком. И хорошо. Вряд ли он мог сейчас брать интервью у комиссара Карпа - не мог и не горел желанием.
Вейль навел порядок в своем бывшем кабинете, записал и отдал Андре все номера и контакты, которые знал на память, подналадил линотип и раз пять провел инструктаж. В прошлый раз номер сорвался из-за его отсутствия; сейчас он приложил все усилия к тому, чтоб его отсутствие не повлияло на производственный процесс. Ему казалось, что он своей рукой стирает себя из мира.

Полосу с той заметкой Андре принес ему сам, выдавил, неловко отвернувшись:
- Прости. Пришлось написать гадость.
Ага. “В составе редакции произошли изменения, которые диктует нам порядок вещей. Во  главе нашего редакционного коллектива более не стоят подозрительные и безродные лица”.
– Ну что ты. Все правильно написал, - бросил Вейль.
– Чего ты ко мне цепляешься? Ты думаешь, я хотел получить газету вот так?! - заорал Андре.
– Но ты ее получил, - Вейль отвернулся к линотипу. - Удачи.
Удобная штука полиграфия: стучит линотип, с шипением плавится гарт, со звяканьем падают вниз свежеотлитые, еще горячие строки - и захочешь, не услышишь ничего. Вейль и не слышал.

– Люсьен… Месье Вейль?
Жаклин, красавица Жаклин, стояла в двух шагах, будто боясь подойти ближе. Жаклин пришла в печатный зал утешать его.
Когда-то он утешал ее, водил в кафе, слушал истории ее не очень счастливого семейства. Когда-то они вдвоем задерживались допоздна - оба любили работу; он в порядке исключения приносил ей кофе, заводил разговоры о политике, любовался на ее коленки и предвкушал продолжение, неторопливо подбивая клинья. Когда-то он всерьез думал, не жениться ли: Элен уперлась в свою независимость и не рвалась замуж, а Жаклин вряд ли сказала бы ему “нет”.
Теперь они обе пожалели его. И обоим он не мог больше ничего предложить.

– Посмотрите, тут так написано - все поймут, что мы по этому поводу думаем… -  серые с голубым глаза смотрели умоляюще.
Не желая ее расстраивать, он выцепил номер из стопки нового тиража. “Под руководством Андре Франсуа Лелю наше издательство придет к своему закономерному процветанию”.
Да уж. Андре и на самого себя не пожалел сарказма.
– Андре подобрал хорошие слова, Жаклин. За это я ему благодарен. Но видите ли, ирония, сарказм, скрытый смысл, борьба с цензурой заголовком и метафорой… в чем мы там с вами еще упражнялись? Это слова, Жаклин. Факт остается фактом, а слова сейчас не меняют ничего.

***

Дорогая редакция была само сочувствие. Дорогая редакция поодиночке и всем кагалом заверяла, что он может на них рассчитывать, что они возмущены, что это ужасно, месье Вейль, разумеется, ужасно. Корреспонденты приносили новости, он размещал их на полосе, особо не споря о формулировках; в одночасье он устал от новостей.

Последние новости: Германия начала войну с Советами, ожидается победа и блицкриг. (Передовица Андре обещает парад победы на Красной площади; Андре не уточняет, чей парад.)
Во Франции торжествует национальная революция. Управление над военным заводом передано маркизу Руссильону, прежний владелец разоблачен как еврейский элемент. По приказу номер восемь евреям запрещено заключать торговые сделки.
В связи с временными трудностями введена карточная система; просим граждан не беспокоиться и верить Маршалу. Кафе “Гранат” в связи с инфляцией повышает цены. (Редакция не повышает цены; тиражи падают все равно).

Новости, не ушедшие в печать: Клеманам придется распрощаться с их доходным домом. В полицейской облаве убиты двое - евреи, сбежавшие от регистрации. Бежали чуть не из Польши, а погибли здесь.

Вейль никуда не сбегал. Ходил на работу, набирал объявления, новости, передовицы Андре; решал важнейшие задачи шрифта, интерлиньяжа, количества строк, редко спорил о содержании; переехал в комнату вместо квартиры, проживал сбережения сытых лет. Все как-то шло, как-то двигалось - как двигается стрелка часов, повинуясь давнишнему заряду.

***

Самуэль Кацман, его почтенный дед, когда-то царивший над коммерцией города Шуа, вряд ли бы это все одобрил. Район, в котором когда-то процветал магазин, захирел и опустился, отрезанный от центра новой веткой железной дороги; окна на обшарпанном фасаде бель эпок были наглухо забиты; под вывеской “оптовый склад г-на Ру” расположились грузчики со своими бутербродами, перешучивались, поглядывали на Вейля.
Вейль и сам был не рад, что сюда пришел.

Из тьмы дверного проема выкатился владелец, с широкой улыбкой направился к нему.
– А, месье Вейль, как кстати, у меня прекрасное предложение для газеты, просто прекрасное, - ворковал г-н Морис Ру хорошо поставленным голосом, незаметно и ловко затащив Вейля внутрь.
Вокруг них ширился, разветвлялся и тонул в полутьме склад. Из-за ящиков виднелись мраморная лестница и галерея, последняя примета бывшего элегантного магазина; коридорами расходилась сложная система полок, досок, мешков, рулонов материи, стопок плитки, еще незнамо чего. Здесь можно было спрятать танк. Или самолет. Или партизанский отряд.
– Вы здесь, потому что я пытаюсь продать вам партию бумаги, - вполголоса пояснил Морис и повысил громкость:
– Прекрасное качество, эксклюзивные условия -
– Я больше не имею права заключать сделки, и вы это прекрасно знаете! Пришлите в редакцию образцы! - с той же громкостью взвился Вейль.
Морис посмотрел на него с укоризной и сбавил тон:
– А я ведь вас предупреждал.
– А я думал, вы собрались меня шантажировать. - парировал Вейль тоже тихо.
– Зачем шантажировать тем, что и так все знают?

Вейль все ждал, пока тот перейдет к делу, и попал врасплох в объятия.
– Зачем ты согласился? - шепотом накинулась на него незнамо откуда взявшаяся Констанция Сен-Аман. - Зачем ты признался? Теперь все, ничего не исправишь!
– А что я мог сделать? Мне нужно было оттуда выйти! - оправдывался Вейль, незаметно для себя перейдя на “ты”. - А… ты?
– Я - нет, - покачала она головой. - Мне Морис документы выправил.
Подошла, взглянула в глаза, обняла его на плечи мягкими и сильными руками.
– Тебе уезжать надо. Карп тебя сожрет.
– Да? И как и куда я уеду?
– Да хоть в Австралию! - закричала она с мукой. - Только подальше отсюда! Ты не думай, Морис тебе все сделает, документы, все -
– И за какие заслуги Морис мне все сделает? - Вейль поглядел на Мориса, стоящего в двух шагах. Квадратная челюсть, бычья шея, слишком короткая стрижка, мускулы под дорогим и плохо сидящим пиджаком. - Он мне вроде не сват и не брат, нет?
– Мне - нет. - Морис поднял глаза к потолку. - А ей - да.

После краткого курса семейной истории, которую Констанса изложила ему здесь же в перерывах на слезы и объятия, Вейль слова не мог сказать. Что случайно встреченная в каталажке девица окажется ему кузиной? И при этом хозяйкой в борделе? И при этом еврейкой? Авантюрный роман, притом плохой.
А что тебя самого запишут в евреи - это тебе как? - отозвался внутренний голос. Что немцы сожрут пол-Европы и не подавятся? Что Франция за месяц с небольшим проиграет войну?

Констанса смотрела на него затаив дыхание; в груди резануло - он никогда не узнал ее, никак не смог помочь. Волосы рассыпались из-под темного платка; в черном платье, в застегнутом под горло плаще она смотрелась пуританкой. Лицо искаженное горечью, казалось и постаревшим, и безумно молодым. Что случилось с дочерью Раймона Кацмана, предпринимателя и наследника хорошего состояния, как она оказалась здесь?

– Что же ты раньше не сказала, Констанса?
Она только всхлипнула, утерла нос ладонью.
- Я кто…. Я не хотела тебе жизнь портить.
Три года она знала и не хотела говорить; три года. А теперь… Все верно: жизнь и так испорчена донельзя.
– Поедешь со мной в Австралию, Констанса?

На мгновение дохнуло океаном, новой жизнью незнамо где - пароходный путь через полмира, каюта на двоих, чужие города, бескрайние равнины. О чем они будут говорить, никогда не знавшие друг друга, как будут жить, бывший газетчик и бывшая мадам - познакомятся, перессорятся, разойдутся навсегда, будут держатся друг за друга?

– Не могу, - покачала она головой. - Он меня не отпустит. Он и документы мне сделал. Я по паспорту его сестра. А ты уезжай.
– А тебя Карп не сожрет?
– Ее - не сожрет. - Морис широко улыбнулся, блеснул золотыми зубами. - А вам я помочь не могу. Я же не ангел.
– Не ангел. - согласился Вейль. - Ей помогите. А я, знаете, не поеду никуда.
– Зря вы.
– Зря, - согласился Вейль еще раз, подошел к Констансе, взял ее руки в свои. - Помнишь, как говорила бабушка? Если карта плоха, не сбрасывай всю колоду!
Она улыбнулась сквозь слезы. Она не помнила, разумеется: бабушка Роза умерла еще до ее рождения. И он не помнил - только слышал от матери.
– Раз так - вы друг другу никто, - ласково напомнил Морис. - К ней прошу не подходить.


Вейль вышел в умирающий день, дошел до вокзала мимо обшарпанных домов когда-то хорошего района, присел на скамейку на вокзальной площади. Ветер гонял туда-сюда пыль и мелкий мусор. Громкоговоритель издалека гудел: “...поезд на Мадрид…”
С ума сойти - можно взять и уехать в Мадрид.
Можно, только не с его паспортом.
Констанция погорячилась с Австралией. Предположим, Морис добыл бы ему другой паспорт; потом куда - Марсель, Мадрид? Отсидеться в Испании, пока немцы не явятся и туда? В Лиссабон и Америку? Австралию? Чертов Кюрасао даст въездную визу? Что за страна в сорок первом году захочет еще одного беглеца?
Бежать под чужим именем, скрываться от полиции, врать консульствам в тщетной надежде на визу, потратив все на билеты и взятки, - зачем? Зачем? Кто его ждет на краю света?
От усталости ломило виски, мутилось в голове. Так устал, что не видел смысла бежать; захотят - достанут.


Обычная привокзальная суета сменилась тревогой. Из открытых окон надрывался радиоприемник, перед которым уже собралась небольшая толпа; c визгом съехались несколько полицейских машин, забегали флики; в кафе кто-то кричал о беззаконии и нарушении соглашения.
Вейль встал и пошел в город, все быстрее переставляя ноги. Не к кому бежать - никто не дал бы ему визу - но было что-то еще, кроме усталости и страха. Уехать было - сдаться до конца. Он сделал все, что от него хотели - он признал себя евреем, он отдал свое дело без боя; он не хотел доставлять им еще одной радости.
Он шел домой мимо вокзальной площади, мимо кафе, домов и лавок, барочных башен монастыря. Он шел домой; город Шуа был неласков, но в других местах земли вовсе не было ничего. Он будет здесь, а смерть везде нагрянет.

В редакции Жаклин разбирала письма, то и дело поглядывая на улицу.
– Суматоха какая-то. А по радио - ничего. Андре и Консуэло пошли выяснить.
– Что в редакцию пишут?
Чуть улыбаясь, она выцепила листок без подписи и протянула ему. Теперь, когда он оставил все попытки ухаживаний, она к нему даже потеплела. Странный народ женщины.

– Наш поэт опять объявился.
Для разнообразия не жалоба, не объявление, не ругательное письмо о том, что слишком лояльны (анонимно) или недостаточно лояльны (эти с подписью). Стихи под знакомым псевдонимом “Туссен”, грустная переделка песенки про Августина с предисловием о франко-немецкой дружбе.

Музыка играет, и голос твой радостен,
Завывает ветер в остывшей трубе,
Нечего терять тебе, Августин, Августин,
Нечего на свете бояться тебе...

Вейль поднял голову на мерный, еще плохо различимый гул, увидел в небе три бомбардировщика в серой камуфляжной краске. Они пролетели мимо - не по их души, но гул не утихал, перерастая во все приближающийся шум моторов.

На площадь вырулил арьергард. Немцы. Нарушение соглашения о “свободной зоне”, как были нарушены все мирные соглашения до него; оккупация, неотвратимая и быстрая, знаменитые моторизованные части, уже занявшие всю Европу.
В подворотнях, на тротуарах тенями мелькали лица горожан, но никто не двигался, все казались статистами в пропагандистском фильме о блицкриге. Серую колонну сопровождал хвост французской милиции с непроницаемо жалкими лицами - все по плану, не оккупация, сотрудничество…

Город оцепенел. Время замерло.
Скоро придет Андре, которому писать об этом без возможности сказать хоть слово правды. Ему - задача намного проще; стихами заткнуть дыру на месте политического обозрения. Вейль посмотрел на рукопись, подсчитал количество строк, прикинул размер шрифта и включил линотип, удивляясь, как быстро движутся руки.

Ах, мой милый Августин, скоро всё кончится,
Ах, мой милый Августин, скоро пройдёт....”

Чего бы выпить, чтобы пережить эту чуму?

***

Они опять поругались с Андре на пустом месте.
Не так. Не на пустом. Оба молчали о причине раздора. Вейль заводился из-за любого пустяка.

Андре был неряшлив в отчетности - налоговая сделала втык - Вейль напомнил о важности бухучета - Андре отмахнулся: “Люсьен, спокойно, мы все равно в плюсе”. Вейль заводился все сильнее: это, конечно, уже не его издание; он уже не несет никакой финансовой ответственности, в отличие от господина главреда; но он, Вейль, все же позволит себе заметить, что проблемы с налоговой могут привести к банкротству, а ему, Вейлю, хотелось бы сохранить работу - он не мог остановиться и продолжал совсем тихо, - если, конечно, господин главред не выкинет его с работы раньше, обеспечив себе расово чистое издание.
Андре дернулся как от удара, хрипло выдохнул:
- За кого ты меня принимаешь? Потом… когда это все кончится… я отдам тебе газету - и набью тебе морду. Потом. Понял?

Вейль ретировался, хлопнув дверью. Сидел в “Гранате”, сгорбившись под нежарким зимним солнцем, пил свой двойной кальвадос, смотрел по сторонам. Под столиками  кафе разыгрывалось сражение. Приблудный рыжий кот разлегся себе на солнце; другой, с взъерошенной бурой шерстью, с поджатыми ушами, издали шипел на своего соперника, пятился от страха, возвращался и шипел опять, пока первому это не надоело. Встал, надавал трусливой морде по ушам и лег спокойно на свое место.
Идиот, - подумал Вейль, - И зачем цеплялся? Только морда драная.

… А то, что с Андре ты можешь себе это позволить. Возразить хоть Карпу - кишка тонка; мимо немецкой комендатуры ты и ходить боишься. Только и можешь, что изводить старого друга, который тебя не выдаст - если ты же его не доведешь.

Мысль была нерадостная. В кафе играла музыка, день был безоблачный, а Вейль сидел, ощущая себя черным пятном на фотопленке. Он ненавидел этот город, сумевший притерпеться к оккупации, инфляции, продуктовым карточкам, комендантскому часу. Казалось, что все как-то живут, для всех это солнце и музыка, а для него - нет. Нет.

– Месье Вейль…?
Он не услышал, как к нему подошла Консуэло.
– А, Консуэло. Садитесь. Будете кофе? - по старой привычке он схватился за кошелек и понял, что не сможет пригласить ее при всем желании.
Консуэло, глянув на него, переменилась в лице:
– Месье Вейль, давайте я заплачу, что такого, мы с товарищами всегда друг за друга платим…

Присела за столик, заговорила тише, терзая выбившуюся из вечного каре темную прядку. - Месье Вейль, вам же здесь нехорошо. И немцы… Может быть, вы уедете?
– И куда я, по-вашему, должен уехать? - Вышло невнятно; он уже успел порядочно набраться. - Во всей Франции такие же законы.
– Уходите в Испанию, - прошептала она. - Я… я не просто так говорю, у меня есть товарищи; они могут выправить паспорт и все, что нужно…
– Товарищи, - протянул Вейль и усмехнулся, вспоминая прошлые подозрения. - Консуэло, вы коммунистка?
– Да, - сказала она просто.
Такое признание могло обернуться арестом, депортацией, концлагерем. Странно - она доверяла ему. Консуэло ни с кем близко не сходилась.
– И что скажет ваша ячейка про то, что вы помогаете классовому врагу?

Она отмахнулась; он пошел в атаку:
– Что делают ваши товарищи, Консуэло?
– Товарищи работают, - отвечала она тихо и твердо.
– Знаете, Консуэло, - начал Вейль, сам удивляясь зреющему в груди решению, продолжал с наигранной и все же правдивой легкостью: - Знаете, Консуэло, я что-то соскучился без работы. Я был бы рад поработать вместе с ними. Диверсант из меня вряд ли выйдет, а вот если вам нужен печатник…

***
Третья часть здесь