?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

***
В типографию “Вестника” валятся новые приказы. О запрещении евреям посещать магазины, кроме установленного часа. Ходить в места массовых гуляний, в том числе городские парки, кино, кафе и театры. Хорошо хоть театра в Шуа нет.

По дороге из редакции Вейль обнаруживает себя у двери “Граната”. Ноги просто сами привели. Мадам Моллар, увидев его, быстро спохватывается, неуверенно улыбается: вы заходите, пожалуйста. В кафе за ее спиной сидит кто-то из семейства Руссильон и кто-то из немцев. Вейль кивает ей и идет дальше.
Черт. Черт. Черт. Здесь в самом деле все про всех знают. Здесь в самом деле не зайдешь в кафе. Но как, черт возьми, они собираются организовывать это в Париже? В Марселе? В кафе по паспорту и на бульвары - тоже?


Следующий курьер с очередным приказом вполне разъяснил вопрос, как именно они справляются в Париже. “Все евреи, проживающие во Франции, должны носить желтую звезду, крепко пришитую к одежде”.

Вейль перечитал приказ, не слыша ничего, кроме мерного шума ротационки через коридор и две двери. Вращается печатный цилиндр, штампует первую полосу, вторую, четвертую, новейший выпуск готов - без приказа номер шестнадцать.
– Сказали срочно в печать, - пробубнил курьер.
– Все, - отрезал Вейль. - Тираж ушел, все! Пойдет в следующий.
Еще пару дней, хоть бы день, хоть полдня - не рисовать себе мишень на груди.

- Люсьен, спокойно. - Андре говорил с ним размеренно и веско. - Нужно оповестить всех, кого это касается.
Позвонил в мэрию, заверил кого надо: задержим тираж и сейчас же напечатаем приложение.
Вейль ушел наблюдать за процессом печати. Процесс печати прекрасно шел без его участия. Росла стопка приказов и расплывалась перед глазами.
Когда он вернулся в редакцию - в ушах еще звенело от шума машин - попал в ор и обыск. Полицейские искали улики подпольной типографии, сверяли листовки (одна опять была не его) с новеньким выпуском газеты. Ни бумага, ни шрифты не совпадали. Андре с оскорбленным и деловым видом разъяснял Суртену, что подобный брак типография просто не может напечатать - слишком новое оборудование; показывал полуслепые шрифты на Вейлевой листовке и совсем уж несусветный набор на другой. Округлый и седеющий Суртен кивал с пониманием.
Комиссар Карпу, явившемуся проконтролировать ход обыска, это не нравилось. Комиссар - судя по лицу - был готов закрыть всех и без улик.

Вейль набрал в грудь воздуху и вклинился:
– Месье Карп, раз уж вы здесь: скажите пожалуйста, где мне добывать то, что положено по последнему приказу?
Карп смерил его взглядом и отвернулся: его это не касалось.
– В-вы не беспокойтесь. - Подал голос Симоне, то и дело оглядываясь на начальство: - Я тут из мэрии… их вообще должны через УЖИФ распределять или в общине при синагоге… но у нас этого нет, так в мэрии решили, чтобы, значит, централизованно…
Симоне смешался окончательно, выудил из своей фельдшерской сумки две ярко-желтых аппликации.
– Прямо как у портнихи, - выдавил Вейль. - С доставкой на дом.
Шутка не очень, но Симоне обрадовался и ей. Еще раз залез в свою сумку, вручил Вейлю - “раз уж я здесь” - еще приказ. О депортации евреев-иностранцев. Направление - не указано.
– Тоже в тираж?
– Нет, - Симоне даже смутился. - Для внутреннего пользования. Мне бы штук пять скопировать. Ну я и думаю, раз я все равно к вам…
Вейль пошел забирать оттиски и замер на полушаге. Депортация, очень возможно рабочий лагерь. И не боится он, что я…?
- А что ты? - с издевкой прозвучало в голове. - Ну что ты сделаешь? Чего ему бояться? Ты никогда не давал повода.
Захотелось провалиться под землю. Приказ о регистрации, приказ о конфискации, приказ о депортации. Кролик, сам себе выстроивший загон.

Полиция наконец убралась. Пора было цеплять себе украшение, но пальцы не слушались. Консуэло, закусив губу, смотрела на его сражение с английской булавкой.
– Консуэло, не поможете мне?
– Да, - выдохнула она. - Да. - Быстро приколола и разгладила звезду.
Как тогда, после регистрации. Тогда они тоже смотрели с неловкостью и ужасом.

Вейль нашел глазами Эстель - желтая звезда на синей кофте, щеки горят, глаза широко раскрыты. Он понял - теперь они хорошо понимали друг друга - ей страшно было выходить на улицу. И ему было страшно. И ему.
– Пойдем прогуляемся немного?
Эстель шагнула ему навстречу.
- Пойдем.

***
В первый раз было тяжело. Нужно держать лицо, смотреть по сторонам, кланяться знакомым, делать вид, что все по-прежнему. Такая маленькая штука - и так притягивает взгляды. Французы, кажется, тоже не знали, что с этим делать. Большинству было неловко. Дюпон кратко раскланялся и отвернулся; мадам Моллар ободряюще улыбнулась с террасы недоступного им “Граната”; кто-то из знакомых Эстель не смог сдержать ошарашенного “как, и вы?!”

Никогда город не казался ему таким большим, улицы - такими длинными. Давно они не гуляли так далеко - мимо городской площади, мимо комендатуры, мимо гестапо тоже -  это по дороге домой, нам еще можно здесь ходить, вот и ходим. Эстель держалась очень гордо, очень прямо; высоко заколотые волосы на солнце вспыхнули золотой короной. Беда свела их, беда и общее унижение, но сейчас, когда совсем невмоготу от прочих взглядов, он все смотрит на нее, как она идет коронована по улицам отвергнувшего ее городка - прекрасна ты, возлюбленная моя, светла как солнце, грозна как полки со знаменами…
***
Жизнь шла тише, голодней и хуже. По слухам, обмолвкам, покоцанным новостям было ясно, что у немцев дела идут не так хорошо: их теснят на востоке, союзники вот-вот должны высадиться и во Франции.
Сколько уже шептались об этом вот-вот? Здесь не менялось ничего. Вейль приладил к лицу ту маску безразличия, от которой меньше всего сводило скулы; унижение от чертовой звезды притерпелось, засело в груди примерно как хронический бронхит -  глубоко не дыши, а так несмертельно.

Однажды он видел Констансу с одной из ее “девочек”. Констанса была одета по-дневному, по-пуритански, под горло, казалась такой же уставшей, как женщины в бесконечных очередях - но звезды на ней не было. Будто удача, до войны выбравшая его одного из всех потомков коммерсанта Кацмана, теперь перешла к ней; будто погубившее ее ремесло оказалось убежищем...

Однажды он видел Элен. Элен стояла у цветочной лавки, болтала с полковником Крейцером, комендантом города; одета была щегольски, накрашена ярко, быстро говорила, громко смеялась, одной рукой придерживала сумочку и букет, другой то и дело поправляла волосы - и боялась так, что волна ее страха накрыла его через пол-улицы. Вейль отвел глаза: неужели немец не чувствует этого страха? Или за этим и пришел?

Элен, Элен, Элен. Элен была разумна, могла быть расчетлива; Элен, как кошка, всегда приземлялась на четыре лапы. Элен рассудила, что этот выход - наилучший; что случилось с ней, что наилучшим оказался - этот?

Каждый живет как может.  Каждый что-то сдает, каждый что-то выгрызает себе.
Каждый блюдет свои правила - как может.

Однажды он столкнулся с мэром - точнее, это мэр сошел с тротуара ему навстречу.  Франсуа Клоарек так же возвышался над каждым встречным, но постарел и усох, как подгнившее дерево.
– Как поживаете? - Да как видите. - А как супруга? - Благодарю, здорова.
– Месье Вейль, - сказал мэр твердо. - Я знаю, что в отношении вас был совершен произвол. Но мы этого так не оставим. Мы выяснили, - здесь он понизил голос и оглянулся, - Мы выяснили, что Этьен Карп - еврей. Мы уже сообщили куда надо. Я написал Маршалу. Вообще говоря, - тут Клоарек развернулся как на трибуне, - Тот полицейский произвол, который Карп здесь творит - это же очевидно; семитская кровь, неповиновение приказам… Да у него все на лице написано! Я это в тайне держать не буду и вам не советую. А супруге вашей поклон.

Вейль поблагодарил, раскланялся, пошел было дальше - и свернул домой. Резко, до невозможности захотелось к Эстель: тоска такая, от которой трудно дышать, физическая потребность в ее присутствии, даже несколько неловкая для мужчины.

***

На исходе ноября они стояли на заросшей набережной в дальнем углу городского парка, смотрели на мутный от осенних дождей Арьеж. Со стороны главной аллеи манила к себе еле слышная музыка. Можно себе представить - военный оркестр, блестящие трубы, танцплощадка в цветных фонарях, под привычным портретом Маршала - комплименты, любовь и танцы.
В горле горело от ярости. Переживем это все - устроим себе злачную жизнь. Утром кафе, днем бульвары и в парк на велосипедах, вечером кино и ресторан. И танцы. Первым делом свожу Эстель на танцы. На что-нибудь эдакое, остромодное, американское.
...А ты уверен, что после войны она захочет с тобой танцевать? И вообще тебя видеть? - раздался в голове надоевший и отчаявшийся голос.
...Вот в том-то и дело, что нет - он вовсе не был в этом уверен.

– Пойди отсюда. - раздался за спиной скучающий голос с сильным акцентом.
Немецкий солдат из отпускников, с рукой на перевязи, собрался курить вот прямо здесь и не желал для себя еврейской компании.
Эстель закаменела, прошептала одними губами “это не заразно”. Вейль взял ее под руку и хотел было увести, но не совсем успел. В спину прилетело равнодушное “документы”.

Представитель высшей расы долго инспектировал их паспорта, смотрел вблизи, на просвет, чуть не вверх ногами, не нашел к чему придраться, собрался отдавать - и бросил паспорт на мостовую.
Эстель нагнулась было поднять, но Вейль опередил ее, протянул ей чертов паспорт - пальцы соприкоснулись.
– Не нужно им кланяться.
Эстель улыбнулась ему тихой улыбкой, продолжила про праздники ее - его - народа. Вейль откашлялся - горло саднило; перекатывал на пальцах песчинки грязи, запрокинув голову глядел на замок на холме.
Он был в третьем классе, не больше. Отец водил его по галереям замка в Безье, рассказывал о рыцарях и подвигах во славу прекрасной дамы.
...Помнишь, папа? Я помню. Вряд ли ты именно это имел в виду.
***

Они стояли у окна, пили ром из бабушкиных чашек. Старинный фарфор, полупрозрачный на свету, красные китайские драконы, ром из запасов Рене Клемана; затишье, что еще безумней бури.

– Помнишь, я тебе рассказывала про Йом-Киппур? Мне будет в чем каяться. Я виновна во лжи. С нее все начинается. Я… - Эстель впилась в него умоляющими глазами. - Знаешь, я никогда в жизни не влюблялась ни в одного мужчину.
Господи. Бедная. Как все сложно-то, а.
– Ох, Эстель.... ну хочешь, не будем спешить. - Все же он притянул ее к себе, и она не отстранилась.
– Я солгала тебе о моей сестре. Моя сестра жива. Я переправила ее в безопасное место, а сама… Я не смогла оставаться, зная, что папа, и мама, и брат здесь. Это глупо, да? Еще и тебя втянула.
– Ничего. Не страшно.

Может, глупо, может, наивно и безрассудно - верить, что девчонка двадцати трех лет сможет вытащить родителей и брата, одержать над немцами победу хотя бы в одном эпизоде войны. Как наяву он видел - Эстель пробирается по сельским дорогам, не зная, кто выдаст, кто даст ей приют; ночует под чужим именем по чужим углам, прячется от каждого патруля, от каждой проезжающей машины. Не подальше от чумы, как сотни и тысячи пытались спастись хоть на край света -  Эстель возвращается к родителям и брату, в родной город, предавший ее. Каждый шаг ближе к смерти, к унижению, к чертовой желтой звезде. …К нему.

– Хорошо, что твоя сестра жива. Представляешь - после войны будет свидетельницей на твоей свадьбе…
– Как мы будем жить, Люсьен?
Теперь Эстель совсем близко. Он ощущает теплое дыхание на щеке, он мог бы коснуться ее губ губами. Он только поправляет прядку, выбившуюся из тяжелого узла волос, только на миг задерживает на ее виске пальцы.
– Очень скучно, - Вейль берет себя в руки, переводит вгляд за окно. - Очень тихо.

Поднимается ветер, гонит по мостовой пыль, сухие листья, мелкий мусор, клочья старых газет. Улица кажется вымершей - двери заперты, ставни закрыты. Из-за угла вылетает полицейский патруль, несется по этому пустому руслу. Комиссар Карп останавливает взгляд на их окне.

Эстель кладет голову мужу на плечо, подвигается под руку.
- Мы будем жить очень тихо, Эстель. Будем ходить на работу, будем примерными работниками; будем пить чай, много смотреть в окно, ждать, когда все закончится…

В сумерках уходит в темноту мир за стеклом:  приглушенные звуки, стертые краски, мир, малодоступный им, почти совсем выкинувший их из жизни.

Стук в дверь. Полиция. Тот же патруль, возглавляемый Карпом, проходит мимо них в квартиру, переворачивает все, заглядывает в шкафы, под столы, под кровать, в туалет.
- Ищем беглеца, - поясняет Карп и добавляет с отточием: - Обознались.
– Закройте дверь, пожалуйста. - Ровно просит Эстель.

Хлопает дверь. Они стоят в пустой разгромленной квартире, среди выволоченного из шкафов белья, сорванных покрывал, сдернутых занавесок. Что, к окну теперь тоже лучше не подходить?
– Не уходи, - шепчет Эстель.
Он не уходит.
***

С трех до четырех Эстель уходила из редакции - помогать матери с покупками. Час, когда евреям разрешен вход в магазины. Час, когда большинство лавок закрыты.
В три десять в редакцию вошла Консуэло.

Как вы? - Да живем. А вы? - Да так. Есть для меня работа?
Консуэло скользнула взглядом по синему шарфу Эстель, забытому на крючке, покачала головой: - Нет, Люсьен. Мы готовимся к другому. Союзники готовят высадку. Скоро все должно закончиться.

Она замолчала, глядя в никуда потерянным взглядом; Вейль чуть ли не силой усадил ее на стул.
- Так это же хорошо. Если война закончится. Я буду рад как-нибудь прогуляться с вами просто так. Без конспирации.
Консуэло глянула на него совершенно больными глазами, набрала было воздуху - и заговорила не сразу.
– Да. Это было бы хорошо. Только… Только если меня возьмут - чтобы вы не остались без связи… Моя подруга Агата Яновская; на складе - Луиза Карп; в полиции можно доверять Жану Суртену -

Бесцветным голосом, чуть покачиваясь от усталости, в нарушение всех правил конспирации Консуэло называла имена, имена, имена незримой, из ниоткуда выросшей кровеносной системы. Завод, госпиталь, железная дорога, даже полиция, даже мэрия…

Вейль слушал ее, холодея от страха. Теперь - если его возьмут - он в самом деле что-то будет знать. Консуэло не собирается выжить в этом готовящемся “чем-то другом”. И оставляет его… кем - связным? Консуэло доверяла ему все это время.

Она кутается в мешковатое пальто, в темных волосах - соль с перцем; она на пределе ожидания. Господи, почему все идет к чертям?
– А давайте вас не возьмут, Консуэло? А? Пожалуйста? Как вам такой план?
Консуэло засмеялась еле заметно, неслышно, закрыв рукой рот, утирая глаза от смеха.
– Давайте, Люсьен. Я согласна. Только немцев убедить.

Она сидела на краю стула, по-прежнему готовая вскочить и убежать, еле заметно кусала губы, поглядывая на него с виноватой улыбкой. За что ей извиняться? Он бы сошел с ума или спился, если бы тогда не навязался ей в печатники. Это ему нужно ее благодарить. Вейль открыл рот - и подскочил на месте от хлопнувшей двери.

Жаклин вбежала в редакцию своим быстрым и дробным шагом; он не сразу узнал ее. Та же шляпка, тот же костюм, те же кудри и те же сережки - и еврейская звезда на груди. На Жаклин она казалась элегантной брошью. На Жаклин все было красиво, даже это.
– Я… Это невозможно. Я не могу больше. Они же творят, что хотят! - Голос у Жаклин все сбивался. - Я...я не могу остаться в стороне. Не могу, Люсьен. Буду носить ее - из солидарности к вам.
Ему захотелось ее ударить. Наорать. Сорвать с нее это украшение. Когда она наиграется в сопротивление - всегда сможет снять с себя мишень и пойти домой. А мы с Эстель - при всем желании - нет.
– Не надо, - Эстель была добрее его; Эстель, войдя в редакцию, обошлась без крика: - Не надо, пожалуйста.
– Отходят к секретарскому столу, продолжая вежливый и горький спор; Эстель, не сводя глаз с украшения, объясняет Жаклин что-то про символику могендавид; Жаклин чуть не кричит в ответ задушенным шепотом - “думаете, раз я француженка - мне это менее важно?” - и зажимает себе рот рукой, когда дверь хлопает еще раз.

Андре, оценив диспозицию, подходит к жене, снимает с ее груди звезду -  Жаклин не сопротивляется, смотрит ему в лицо, как зачарованная - накрывает ее руку своей, пальцем проводит по мокрой щеке:
– Не надо, милая. Ты не король Дании. Никто из нас здесь не король Дании...

Андре успел вовремя. Опять немцы - очередной приказ; они давно уже приказывают сами, не утруждаясь действовать через мэрию.
Андре уверяет, что все будет сделано наилучшим образом, идет убалтывать незваного гостя; Жаклин садится за печатную машинку. Клац-клац-клац - стучат по клавишам пальцы, кудри прыгают по дрожащим плечам. Клац-клац-клац - она сверяется с текстом, утирает слезы и печатает дальше. “О создании французской милиции”. Немцы набирают французов, чтобы охотиться - правильно - на евреев. Клац-клац-клац.

– Я хотела написать об этом. О… вас. - Жаклин поднимает заплаканные глаза от машинки. - Люсьен, я помню, вы говорили, что слова не значат ничего. Но Господи, что я могу еще сделать?!
– Давайте помогу, - Эстель села за соседнюю машинку, взяла вторую страницу и начала печатать тоже.
Клац-клац-клац.

За стуком клавиш он не услышал, как ушла Консуэло. Вейль не успел сказать, что она сделала для него, не знал, что готовят ее диверсанты - только надеялся, что выйдет лучше, чем здесь выходит у них.

***

Вейль вошел в редакцию и замер на пороге. Все перевернуто, пол белый от бумаг; на разлетевшихся остатках тиража в сопровождении двух солдат стоял эсэсовский майор фон Корф и очень спокойно разъяснял что-то Андре. Жаклин стояла за плечом мужа, белая как мел.
Майор глянул на него с удивлением, как на говорящую собаку.
- Он здесь еще работает?
- Да. - сказал Вейль. - Я верстальщик.
- Да, мы все здесь работаем, - подтвердил Андре тяжелым голосом.
Фон Корф улыбнулся и кивнул на лежащую на столе бумагу.
- Тогда и вы подпишите.
Вейль прочитал, взял ручку, подписал негнущимися пальцами.
- В городе есть подпольная типография, призывающая к выступлению против Рейха. Мы ее пока не нашли. Вы нам в этом поможете.

Расписка была о расстреле. Находите нам типографию, печатающую листовки - или выдаете одного из вас как виновного на расстрел. Кого именно - решать вам. Сроку - сутки.

Светловолосый и светлоглазый майор - тип истинного арийца - смотрел на них с немигающим научным интересом: точно ли сопротивление невозможно? - да, точно; коротко кивнул Андре и увел своих солдат.

....Ничего не скажешь. Изящно. Он так долго боялся примерно всего, а такого не приходило в голову. Он так долго молчал, не желая быть пойманным, он и не был пойман - а отвечать придется его друзьям. Он даже попастся не смог не криво.

Когда Вейль наконец поднял глаза на Андре, в голове уже сложился вполне ясный выход из положения. Вполне справедливый выход.

Вейль вытащил Андре в подсобку, прокашлялся и не сразу смог сказать, что хотел.
– Андре, я… Я и так уже… В общем, если выдать меня, то редакция решит все свои проблемы.
– Вейль, ты… - зашипел Лелю и затряс его за плечи. - Ты… какого черта я должен тебя выдать?!
– Потому что это мои листовки! Мои, и моя типография! И я не хочу вас подвести под расстрел!
Андре только тряс головой, уставился на него и заорал опять:
– Вейль, ты идиот! Хватит изображать из себя жертву! Это я печатал эти листовки! Я! Это моя типография! Станок у нас дома, в подвале!
– Нет же, их печатали в редакции. Я только шрифт подбирал другой - на тигеле -
...Так они выяснили, что типографий было две.

Андре отсмеялся, утирая выступившие на глазах слезы.
– Люсьен, ты… Я уж думал - коммунисты на заводе так грамотно пишут. - Глянул в сторону и продолжил посерьезнев: - Знаешь, зачем я вообще завел этот станок? Видишь ли, дружище, я… я уважал тебя. Не смог на это смотреть. И вообще - я давно хотел свою газету!
– Мало тебе одной?
– Это - твоя. После победы я ее тебе верну, - Андре оглядывал его с новым удовольствием. - А потом набью тебе морду. Так и знай.
– Ага, - сказал Вейль, не в силах сдержать улыбку в голосе, - Ну да. Конечно. Бедного еврея всякий рад обидеть.
Андре сделал страшную рожу, обнял его за плечи и затолкал обратно в редакцию.
– Сегодня обойдемся без расстрелов. Мои знакомые инженеры все сделают. Подгонят станок в какой-нибудь пустой подвал. Сдадим это немцам. Вот станок,  всех спугнули, кто печатал - не знаем...
Все же он беспокоился, поглядывал на обезлюдевшую - скоро комендатский час - улицу. Инженеры не шли.
– Нет. - подала голос Жаклин. - Вам нельзя здесь оставаться. Никому. Не выйдет. Нам нужно уходить - всем. Через перевал можно добраться до Испании.
Кинулась в кабинет, выгребла всю скудную выручку в редакционной кассе, переводя умоляющий взгляд то на мужа, то на Вейля.
– Мы можем уйти прямо сейчас. Я постараюсь найти проводника.
– Эстель не согласится, - выдавил Вейль.
– Я не соглашусь на что? - Эстель как раз вернулась.
Жаклин торопливо попрощалась с Андре, вытащила их на улицу - “по дороге объясню”, затравленно оглянулась по сторонам, зашептала: - Вам нельзя оставаться. Я была в мэрии… Они забирают не только иностранцев. Я знаю одного человека; он может знать проводника -
– Этот проводник может вывести всю мою семью? Маму, папу, брата? - Эстель резко остановилась посреди улицы.
– Не время, вы им не поможете - уходите! - Жаклин схватила Эстель за руку, будто хотела увести силой; увидев немецкий патруль в конце улицы, утащила их за угол, втолкнула в какую-то подворотню - подождите здесь!
...Побеленная стена пошире крепостной, крест на двери под окошком привратника. Монастырь святого Антония. Вейль толкнул низкую дверь старинного дуба, и дверь оказалась не заперта. Консуэло говорила, что монастырю можно доверять. Право убежища, вспомнилось из истории. Соборам и монастырям могло быть даровано право убежища…

***
Через полчаса они вылетели из монастыря. За воротами Вейль отбросил руку жены - в глазах все белело от злости.
– Эстель, ты… Почему ты такая дура?! Я просил тебя молчать и соглашаться! Один раз! Один раз помолчать! Черт возьми, мы могли бы уйти отсюда! - он тряс ее за плечи и не сразу заметил, что не встречает сопротивления.
– Мы - могли бы. А мама? Папа? Габриэль? Я никуда не уйду без них. - Темные глаза на посеревшем лице. Монотонный, еле слышный голос. У Эстель не осталось сил на крик.
Вся его ярость разбилась об эту тишину. Она еле стояла на ногах, а он только добавил ей боли.
– Прости меня. Прости. Пойдем домой, Эстель… Попытаемся уйти вместе.
– Спасибо, - выдохнула она чуть слышно.
Ее шатало. Они пошли вдоль глухой монастырской стены, не обращая внимания на редких прохожих. И он устал - не осталось сил даже для бега и крика. Все выцвело, осталась одна непреклонная, вечная ясность. Никуда он не уйдет без нее. Никуда. Никогда.
Мир сжался до одной-единственной точки: его жена идет рядом, привалившись к его плечу, волосы рассыпались из-под шарфа, у губ облачко пара от дыхания. Вейль не отводил от нее глаз, не видел улицы, не ждал окрика.
– Эстель! - Габриэль кинулся к ним, будто спасаясь знамо от кого. - Эстель, ты не видела родителей? Я все жду - весь день их нет.
Эстель сбилась с шага, сильнее вцепилась в руку мужа - но голос был по-прежнему спокоен:
– Габриэль, ты можешь сегодня переночевать в госпитале?
Они возвращаются в квартиру Клеманов. Все равно. Квартира, слишком большая для их двоих, уже кажется нежилой. Они не зажигают света; Вейль не глядя кидает что-то в чемоданы, в полутьме натыкаясь на углы. Что вообще нужно, когда родина собирается тебя сожрать?
Он не сразу находит жену. Эстель сидит на кровати своей сестры, впившись ногтями в покрывало. Ее трясет. Никакое объятие не отменит этой дрожи.
С утра Габриэль не приходит в назначенный час. Эстель сидит за обеденным столом - собранная на выход, тщательно заколовшая волосы, неподвижная как камень. На столе три яблока и холодный чай - вчера его заварили Рене и Даниэль Клеманы.
Эстель берет чашку с блюдечком - фарфор в руках противно дребезжит - долго смотрит и ставит обратно, не сделав ни глотка.
– Пойдем в полицию. Мы все еще французские граждане. Должен же кто-то знать, где они.
Вейль открывает рот, чтобы возразить, и не возражает.
- Пойдем.
Они шарахаются от тихого стука в дверь. Не полиция, не немцы - к ним стучится Жаклин Реналь.
– Все готово, - говорит она полушепотом. - Я нашла проводника. Я обо всем договорилась. Можно уходить.
Она осунулась, глаза у нее подведены красным от бессонной ночи, в ушах нет всегдашних золотых сережек. Он никогда не видел ее такой красивой.
Жаклин смотрит на него с мольбой, на Эстель - с суеверным ужасом.
– Уходим. Пожалуйста.
Вдруг обойдется, вдруг обойдется - заклинает Вейль сквозь громовое буханье сердца, сквозь оглушительный скрип ступенек на лестнице. Поговорить бы с этим проводником. Может, Клеманы уже ушли. Может, он их и вывел. Может же такое быть?
Они натыкаются на патруль прямо у дверей дома. Французская полиция, синие униформы. На Жаклин флики не смотрят - сразу видят цель.
– Документики, пожалуйста. Паспорта не по форме. В участок пройдемте.

***

Под бдительным взором немецких союзников в полиции изъяли их паспорта, штемпельнули “еврей” во весь паспорт, перечеркнув и аккуратные пометки месье Бибо, и указание о французском гражданстве. Второй раз-то зачем?
– Мы можем быть свободны? - спросила Эстель очень спокойно; рука в его руке мелко тряслась.
Чиновник не ответил, с беспокойством поглядывая в кабинет начальства. Там за распахнутой дверью стоял Жан Суртен, сильно осунувшийся за последнее время, и все пытался втолковать что-то комиссару Карпу.
Этьен Карп поглядел на них, и лицо его осветилось.
– Задержать до выяснения.
Их препроводили в тюрьму: грязнее и мерзее, чем в прошлый раз; не так холодно, но очень душно. Тюрьма была переполнена.
Лязгнула дверь одиночки; сидящие за решеткой подняли головы на звук.
– Мама!
Эстель нашла свою семью.
Рене и Даниэль Клеман сидели рука в руке; Габриэль Клеман съежился рядом. Эстель, обняв родителей, кинулась к брату; Вейль кивнул старшим Клеманам и устроился на полу напротив.
– Рад вас видеть, - Клеман и здесь не терял спокойствия. - Но мы надеялись - хоть вы уйдете.
– Эстель не ушла бы без вас, - признался Вейль. - Ваша дочь упряма, как… как валаамова ослица. - (С Эстель все лез в голову Ветхий Завет). - Но я на нее совершенно не сержусь.
Даниэль Клеман тихонько засмеялась, легко ткнула мужа локтем; Клеман глянул на зятя с одобрением:
– Вы очень похожи на нас с Дани.
Эстель шепталась с братом; проблема в том, что даже в этой условной тишине, на фоне кашлянья, шороха, шагов часовых их было очень хорошо слышно. Рене Клеман старательно разглядывал потолок и улыбался в усы.
– Эстель, у меня вчера был секс! - Громким шепотом пошла история о том, как Габриэль оказался в борделе - не думай, он там прятался, и там была такая девушка, такая милая, рыженькая - ооооо, Адалин! - и она его пожалела и спрятала, и у них все было, а она такая добрая, Адалин, ему кажется, что он влюбился; вообще это его первая любовь; и, может конечно сестра против, что его первая любовь, ну, знаешь -
– Заткнись, - прошипела Эстель так же разборчиво. - Я первый раз - вообще в девушку.
Брат с сестрой притихли, услышав шаги за дверью; прибежал Симоне, собрал у всех паспорта, выдав взамен бланки депортационных анкет.
– Я слышала, что в Дранси отправляют, - неуверенно сказала Даниэль Клеман. - Транзитный лагерь под Парижем. Я смогла получить письмо от родителей. А потом - не знаю.
– Почта, наверно, - с готовностью подсказал Вейль.
– Да. - она ухватилась за подсказку. - Почта очень плохо ходит.
В анкете было опять двадцать пять: имя-фамилия-национальность, родился-учился-женился… Имя-фамилия - Люсьен Вейль. Национальность - еврей. Французский. Жена - Эстель Клеман. Он указал все, как она хотела; он помнил об уговоре.
Вейль поднял глаза и увидел, что выводит Эстель в своей анкете. Имя-фамилия - Эстель Вейль.
– Эстель, - шепнул он подозрительно, - ты не будешь со мной разводиться?
– Нет, - ответила она тоже шепотом. - Не буду. Нет.

Сердце колотилось; пока не спросил, сам не знал, как важен будет ответ. Их ждала депортация, поезд черт знает куда - но сейчас все было не страшно. Еще час, еще минута рядом с ней. Все прочее давно потеряло цену.

Пришел Симоне, забрал анкеты - и, поколебавшись, оставил им ручки.
Та же мысль омрачила лицо Даниэль Клеман; пытаясь втиснуть письмо на клочок бумаги, она шептала одну и ту же фразу. Вейль узнал молитву бабушки Розы, но не мог вспомнить слов. Эстель знала их наизусть; Эстель, поглядев на мать, встала на скамью, вытянулась повыше, процарапала металлическим пером первую букву. Вейль не мог прочитать ни слова - он не знал иврита. Что бы сказала его мать, крестившаяся ради его отца - что бы сказала Юдифь Кацман, если б ее сын вернулся к ее вере?
Вейль смотрел, как Эстель выводит букву за буквой на тюремной стене, и жалел только об одном - что мало времени. Выучить бы язык; ему всегда давались языки. Сыграть свадьбу с бокалом, свечками и простыней, откинуть с ее лица фату. Сыграть свадьбу, не расставаться никогда…
Он мечтал так довольно долго. Когда он дошел до имен внуков, лязгнула дверь.
Пора.

В конвой согнали весь состав полиции; сам комиссар Этьен Карп надзирал за порядком.  “Добрый день, соотечественник”! - поприветствовал его Рене Клеман; Карп только пожал плечами и улыбнулся. Он был доволен: он был близок к исполнению своей великой мечты.
Их колонну - все со звездами - отправляли к вокзалу. Улицы были пусты, в окнах редко маячили тени; Вейль особо не всматривался. Все равно. Они не успели ничего толком взять. Дадут написать или нет? Кому и куда им писать? Куда их - концлагерь, работы?

Через улицу Верден он увидел огромный пустой дом Маршанов; Консуэло стояла на крыльце. Ветер трепал полы ее пальто и волосы из-под берета, раскачивал фонарь над головой. Он не успел разглядеть ее лица - колонна прошла мимо. Почему-то это задело очень сильно.
Он не успел попрощаться ни с кем. Андре, Жаклин, Консуэло, Элен - и Констанса, которой он так и не успел узнать. Он держал под руку Эстель, в левой руке комкал записку. Без адреса, бессмысленно, бессвязно - прощайте, прощайте, прощайте. Записка была на краях банкноты в десять франков. Точно еврей - ничего нет, кроме денег...

Конвой шагал без восторга; Симоне все переглядывался с Суртеном, все отводил глаза от отправляемых. Ага. Ты мне и нужен.
В суматохе - замешкались на перекрестке - Вейль поравнялся с Симоне и не глядя попытался сунуть ему записку. Хотел помочь - помоги. Его руку придержали, разжали пальцы - бумага выскользнула из рук - и вложили в руку что-то тяжелое, холодное, металлически-скользкое. Пистолет.
Они уже подходили к вокзальной площади. Пистолетик скользил в негнущихся пальцах, маленький, однозарядный; Вейль знал, что не сможет перехватить удобно и стрельнуть. Он не умел стрелять из этой штуки. Да и в кого стрелять - в полицию? в немцев? Площадь была полна серых и черных мундиров. Себе пулю в лоб, чтоб побыстрее? Симоне глянул на него отчаявшимся взглядом; в кого мне, черт возьми, стрелять? Кого прикрыть своей сокрушительной огневой мощью?

За цепью конвоя на площади маячили люди; Вейль не мог различить ни одного лица. Колонна застопорилась; флики все совещались и, кажется, сами не знали, что делать. В суматохе долетало обрывками - “Паспорта им отдали?” - “Да им не надо” - “Да нет, до конечной вроде…“ - “Состав какой? Товарняк ушел?!” - Цепляйте что есть!” Маститый и усатый железнодорожник потел от страха, разъясняя немцам, что в самом деле придется цеплять что есть.

Вейль отвернулся - все бестолку - и увидел Андре. Андре стоял очень близко к конвою.
Вот и хорошо, дружище. Вот и хорошо. Я уже все, а тебе пригодится.
Еще задержка; еще толкотня; за спиной старательно отвернувшегося Симоне Вейль дотянулся до друга. Пистолет перешел из руки в руку. Такое рукопожатие. Прощай.

Вейль разжал затекшие пальцы, обнял Эстель освободившейся рукой и не думал больше ни о чем. Бестолково, буднично, окончательно: оцепленный вокзал, двойной конвой, евреи с баулами на перроне. Тетушка-кассирша средних лет, проверявшая очередные списки. Вагон третьего класса, прицепленный между локомотивом и товарняком. Часовые с оружием у каждой двери.

Грохнул выстрел. Крик и стрельба на вокзальной площади.

Их погнали бегом, затолкали в вагон; поезд с лязгом тронулся. Вагон был полон. Вейль приземлился на чьи-то тюки, усадил рядом Эстель, не слушая ругани; ее родители, протолкнувшись, нашли место чуть в стороне. Локомотив набирал скорость, мерно взбираясь в гору. В ушах звенело. Кто стрелял, зачем? Полиция взбунтовалась? Немцы ответили? Андре не стал ждать?

За стуком колес опять выстрелы - не на вокзале, здесь. Грохнула дверь.
- Месье, пустите! Дайте мне сойти! -
Жан Суртен втолкнул в вагон отбивающуюся кассиршу в синей форменной куртке.
- С ума сошел, пусти! Мне в город! мне сойти нужно!
- Всем нужно сойти. Остановите поезд.
Она только открывала и закрывала рот, как рыба, вытащенная из воды.
- Остановите поезд. Остановите поезд, я их выведу! - Суртен держал ее под дулом автомата.
- Я не могу, - закричала она. - Я кассирша! Пустииииииииии!
Суртен выпустил в нее целую очередь, развернулся к евреям с автоматом наперевес. Пот стекал по щеке от полицейской фуражки.
- Никто никуда не уедет, - хрипло сказал Суртен, рванув на себе воротник мундира. Покачнувшись, переступил через убитую, прошел через вагон к кабине машиниста. Евреи молчали и отодвигались с дороги.

Грохнула железная дверь, из-за переборки донеслись голоса - потом ор - потом выстрелы - состав все набирал ход. Дверь лязгнула еще раз, распахнулась -  убитый машинист вывалился головой в проход; Суртен, отбросив автомат, как безумный дергал за рычаги, но поезд все ускорялся.

Трясло все сильней, рвало и сминало железные стены - поезд летел под откос в диком стоне и лязге. Их бросило на пол, они не могли подняться; Люсьен Вейль вцепился в Эстель, как она вцепилась в него - и так они ждали и дождались последнего удара.

Comments

( 19 comments — Leave a comment )
pereille
Jul. 4th, 2018 03:24 pm (UTC)
Просто мороз по коже.
istarni
Jul. 5th, 2018 03:39 pm (UTC)
Спасибо, что читаете.
Мне (как выяснилось в процессе) оказалось важным, что этот текст может быть интересен не только тем, кто был на игре.
pereille
Jul. 5th, 2018 05:32 pm (UTC)
Кровь, видать, сказывается...
Читал ваш отчет и еще Хэльвдис - вот прямо до печенок пробирает, личностно этак. Играть я бы в это не смог, по той же причине.
istarni
Jul. 6th, 2018 08:36 am (UTC)
...До меня как-то очень поздно дошло (собственно, уже в процессе игры - не спрашивайте меня как), во что именно мы собираемся играть. (и, собственно, фраза ВО ЧТО МЫ БЛЯ ПОИГРАЛИ была... как сказать... ну, я довольно часто произносила ее про себя и вслух во время написания этого отчета).
Ну и по итогам да, появилось очень личное отношение к тому куску истории, которого личного отношения раньше не было.
Про отчет Хэльвдис - да, понимаю. Она умеет пронзительно писать... помню ее отчет с игры по Нуменору, который я как-то бесконечно перечитывала просто как текст.
katarinka_mur
Jul. 4th, 2018 04:08 pm (UTC)
Спасибо. Сильная всё-таки игра получилась.
istarni
Jul. 5th, 2018 03:39 pm (UTC)
Ой даааа, это точно! Как наши отчеты как минимум своей длиной свидетельствуют :)
И я рада, что со-игрокам было еще актуально этот отчет прочитать:)
hild_0
Jul. 4th, 2018 09:40 pm (UTC)
Спасибо.
istarni
Jul. 5th, 2018 03:39 pm (UTC)
И тебе спасибо, что читаешь)
kemenkiri
Jul. 5th, 2018 12:18 am (UTC)
Ох, умеешь же ты друг, квалифицированно приземлить кирпич на голову читающего...
istarni
Jul. 5th, 2018 03:37 pm (UTC)
*я даже не могу сказать что не ставила это своей основной задачей!*
(нет, ну дело в том, что, как можно догадаться по атчоду, эта игра вызвала в глубинах моего внутреннего мира множество разнообразных чувств, и мне захотелось положить их в текст!)
(блин чо ж я как съезжу на ролевую игру, так убойно так, а?!)
kat_bilbo
Jul. 5th, 2018 08:45 am (UTC)
Спасибо. Очень сильное впечатление. Прекрасный текст.
istarni
Jul. 5th, 2018 03:38 pm (UTC)
Вам спасибо, что читаете:)
Мне важно, что этот текст оказался читаем не только для со-игроков.
kat_bilbo
Jul. 5th, 2018 05:22 pm (UTC)
Ещё как читаем. Мне кажется, это вполне самоценное литературное произведение.
elven_luinae
Jul. 5th, 2018 05:06 pm (UTC)
Невероятное впечатление реалистичности,как всегда, когда ты пишешь .
У меня уже сложилось впечатление о Свободной зоне, и сейчас оно ещё более окрепло.
istarni
Jul. 6th, 2018 08:31 am (UTC)
Спасибо, что читаешь:)
На меня по итогам этой игры свалился какой-то невообразимый по своим размерам ОБВМ о_О и хотелось поделиться им с окружающими...
Может, как-нибудь спишемся в вотсапе?:) я на два месяца выпала из жизни :((( и вот сейчас медленно туда возвращаюсь обратно:)

Edited at 2018-07-06 08:32 am (UTC)
elven_luinae
Jul. 6th, 2018 08:16 pm (UTC)
Конечно! Я в вотсапе каждый день вечером (пока в отпуске, вообще могу сидеть там).
Я очень по-хорошему завидую тебе и всем, кому это удаётся - выносить обвм из головы. Это чертовски полезная штука, на самом деле, но у меня все отрастает постепенно и время от времени отпадая вновь.
fredmaj
Jul. 7th, 2018 12:34 am (UTC)
Ну блин же. Ты офигенно пишешь. И все это до сих пор страшно - читать, вспоминать...
...как жаль, что выпала не та цифра.
istarni
Jul. 7th, 2018 04:44 pm (UTC)
Да, игра как-то оказалась… очень близко. (вообще фраза ВО ЧТО МЫ ПОИГРАЛИ ВООБЩЕ была..ну, в общем, я часто произносила ее при написании отчета!)
Про цифры - огромное спасибо тебе как мастеру, что разрулил эту ситуацию к правильному финалу. А что выпала не та цифра.. знаешь, в этом сюжете такой исход был на порядок вероятнее - в поезде или где попозже:( (и я как игрок даже малодушно радовалась, что - в поезде, а не в пункте назначения за пределами игры…)
aywen
Jul. 10th, 2018 11:52 am (UTC)
Ох, как жаль!
И какие вы смелые, что решились в это играть.
( 19 comments — Leave a comment )